Линии жизни вашей фирмы

туда не знаю куда, принеси то не знаю что». А зачем это нужно? Бред какой-то. А потому что, если ты не способен признать, что в этом есть ценность, все — ты труп. Тот, кто не интересуется ничем новым и поэтому настоящим. Тебе и так хорошо.

Поэтому, если говорить о каком-то пределе отрицания, то это беспредел. Слово очень точное. Человек жив или компания жива, если они допускают, что есть беспредел. Непознанности, нерешенности. Один парень у нас на тренинге говорит: «Я был на тусовке с маркетинговыми первыми лицами разных компаний (назвал несколько известных российских марок), и они очень странные, от них непонятно чего ждать в следующую минуту». Это и есть проявление беспредела.

У хоккеистов есть такой вид тренировки, он называется «бить канадцев». Они по очереди разгоняются вдоль поля, от одного короткого борта до другого. То есть со всей дури вмазываются в борт, со всей силой mV квадрат, деленное пополам. А тренер стоит и смотрит, хорошо ты бьешь канадцев или нет. Если нехорошо — еще раз. Если не готов, проваливай. Потому что в спорте без этого нельзя. Спорт — это беспредел.

У американцев очень популярен термин commitment, который на русский не переводится, в больших словарях имеет до двадцати толкований вплоть до добровольного заключения под стражу.

— Приверженность чему-то?

— «Одержимость» в ряде случаев даже более подходящее слово. Это самый мощный источник энергии. В каком-то смысле эта энергия мощнее, чем атомная, просто потому, что атомная энергия берется из чьего-то commitment: Оппенгеймера, Эйнштейна или американской и советской военщины. Так вот, если компания имеет commitment — готовность ненулевую к встрече на Мосту смерти, она обладает таким источником силы.

Существуют разные выражения этой идеи. У Владимира Тарасова, например, это цель за пределами жизни. Потому что только такая цель достойна. А если ты поставил цель и ее достиг, то дальше что делать? А великая цель, которую ты никогда не достигнешь, является источником энергии, и ты большего сможешь достичь. То же самое — миссия компании.

Для большинства людей понятный commitment — это до обеда борьба с голодом, а после обеда — со сном. То есть commitment многолик, все, что человек делает, он делает только из-за того, что у него есть к этому приверженность.

— Существуют разные уровни или степени commitment?

— Ну да. И у любого человек, у любой компании есть знаки, по которым можно почувствовать и определить, пациент скорее жив или скорее мертв. Сколько у него потенциала, это восходящая или нисходящая линия.

— А самообучающаяся организация сама должна чувствовать это?

— Если это самообучающаяся организация, то она может продлевать себе жизнь или реинкарнироваться… Может какие-то фазы смерти проходить…

— То есть?

— В свое время — это было в 1960 году — мой японский сэнсэй (наставник) после университета пришел на работу в молочную компании, которую он сам выбрал, у нее было девяносто процентов рынка. А через несколько месяцев их доля упала почти до нуля, потому что двести пятьдесят детей умерли от отравления. И, по его словам, компания должна была суметь заново возродиться. А как, если никто не хочет покупать их продукцию? Он рассказывал, как они продавали. Это уникальная история. Мне было непонятно, почему они не закрылись — ну обанкротилась фирма. А у него даже в голове этого нет, он не понимает. Он говорит: мы же должны были выплатить деньги тем, кто пострадал. То есть фирма должна была где-то взять денег, и они, менеджеры, должны были решать эту задачу.

— Они выжили?

— Они не могли иначе, у них не было такого выбора — закрыться. Но готовность ко всему, в принципе, была. И это — индикатор. Если предприятие не готово к этой ситуации, то оно пытается устроить себе какое-то тепличное, нереальное существование, играет в придуманную игру. А реальная игра в том, что ко всему надо быть готовым.

— Большинство людей играет в нереальную игру?

— Большинство компаний тоже.

— А какой смысл что-то менять, если все так живут?

— Все устроено по принципу Парето, и большинство компаний стагнирует, не берет своих взяток, которые могли бы быть. Но любая из них может изменить это. Самая последняя компания может из гадкого утенка превратиться в лебедя.

Вот сегодня мы беседовали с одной водочной компанией. Они в десятке крупнейших, а так как это не пивной рынок, где можно завоевать двадцать-сорок процентов, то пять-шесть процентов — это уже лидерские позиции. Они говорят: мы будет иметь пять процентов (сейчас у них меньше), и это не будет подвигом. Если мы будем иметь десять процентов, это будет подвиг. Вот на пять процентов энергия у них есть, а на десять процентов — нет. Они объясняют, что сейчас такой рынок, то есть маленькие доли у всех, потому что нет настоящих, транснациональных игроков. Если кто-либо из них решится прийти в Россию, он сможет занять двадцать пять-тридцать процентов рынка, и тогда всем придется потесниться.

Закон сохранения энергии, наверное, отменить невозможно. С другой стороны… Энергия пси — она же откуда-то берется, от Бога или от Космоса. Я вижу, и есть сколько угодно данных, подтверждающих, что любой может эту энергию вот так получить. (Щелкает пальцами.) Если умеет.

В чем здесь проблема, так это в том, чтобы сделать это инструментальным. Методика массажа и сам массаж — совершенно разные вещи. Массаж хорошо делает тот, кто умеет чувствовать, чувствовать энергии, причем на определенном уровне, на уровне мастера. Это не обычный, не простой способ чувствования.

Жизнь в осознанных ощущениях
— То есть мы вернулись к точкам бифуркации? Их же надо научиться видеть?

— Да. И это то, наверное, что может претендовать на новизну. Во всяком случае я об этом нигде не читал — то, что точки бифуркации, опять же исходя из мультисистемного представления о мире, не очень определимы с помощью каких-то стандартных критериев. Скорее, это построено на ощущениях.

— Как же разобраться в своих ощущениях?

— Вот еще один японский пример. Мне, хотя я был в Японии, это было незнакомо, а одна из клиенток рассказала. У японцев есть понятие «сиккари», трудно сказать, что это означает. Она привела в пример четыре совершенно разные ситуации, и надо было найти сходство между ними, что очень непросто. Но это непросто для «левополушарного» способа — объяснить словами, через некую понятную теорию. А правое полушарие улавливает это сходство неформально. Так же оно улавливает и различия.

Это называется дистинкцией — способностью улавливать, чувствовать отличие или сходство, чувствовать то, что не всегда можно выразить словами. Это «правополушарная» вещь, а определение, объяснение — «левополушарная». Объяснить, определить — значит словами описать дистинкцию. Слова всегда будут схематичны, грубоваты, скучноваты и не совсем передавать суть. В то же время дистинкция — это основа восприятия мира человеком. Чем больше у него дистинкций, тем больше он видит красок, слышит звуков, чувствует запахов. Богаче воспринимает мир. Глубже понимает людей. Так вот надо приобрести дистинкцию, или ощущение точки бифуркации.

— Это реально?

— Конечно.

— Как?

— Я к Вячеславу Пьецуху на днях ездил, за двести двадцать километров от Москвы, в деревню, специально чтобы договориться об очередном его участии в нашей программе «Открытость новому». Он сам скептически к этому относится, считая, что все предприниматели вообще-то воры и им ничто не поможет, но говорит, что из уважения ко мне… Я же пытаюсь ему объяснить, что все это не прихоть и не глупость моя. Что из десяти примерно позиций в разных рейтингах этой программы (а там есть путешествия по разным местам либо общение с людьми) он оказывается в первой тройке всегда.

— То есть он нравится предпринимателям?

— Его в числе самых полезных называют. Там разных людей, с которыми довелось встретиться, по критерию полезности встречи оценивают.

— Что он делает в этих программах?

— Он читает свои вещи. И его упорное несогласие, что это имеет смысл, заставило меня самому себе это как-то четче объяснить. Почему я именно его позвал? Мне не все равно, кого позвать. Допустим, он сам считает Андрея Битова единственным писателем первого ряда. А себя и многих других относит ко второму. А я Битова не стал бы звать, хотя, мне кажется, я понимаю, что он имеет в виду под «первым рядом». Тем не менее. Что мне надо? Мне нужен язык. Между прочим, Питер Друкер еще в своей «Практике менеджмента» сказал, что для менеджера самым важным умением является владение родным языком, так как это его основной инструмент. А у Пьецуха язык очень сочный и точный. И еще — это короткие формы. Очень глубокие вещи в коротком тексте, полторы машинописные страницы. С его языком гораздо легче, чем с каким-либо другим, помочь достичь цели. А цель — развить способность улавливать нужную информацию. Улавливать. То есть как локатором поймать какой-то сигнал.

— А как понять, уловил или не уловил?

— Как сформулировал один из участников тренинга — «торкнуло»: «Сейчас меня торкнуло». Он очень внимательный и умеющий учиться. Но из этого не следует, что каждый кусок времени он получает нужное количество информации. Он ее слышит, но то, что не торкает, это для него не принципиально. Принципиальная информация — торкает. И наша линия жизни является функцией улавливания информации. Когда и какую информацию ты уловил, таким образом ты и имеешь возможность принимать решения.

— То есть работа с языком направлена на повышение чувствительности?

— Этот метод направлен на изучение языка, которым и является компания. Не языка, который принят в компании или используется в компании, а языка, которым является компания. Потому что компания — это не больше чем язык, который есть внутри нее. Причем если люди, допустим, нелояльны к компании, то их язык делает эту компанию, возможно, более конфликтной или рыхлой.

— Как это — компания не больше, чем язык?

— А что еще?

— А продукт?

— Продукт — производная языка, он произведен в языке компании. Возьмем систему ISO 9000, какая у нее логика. На первом этапе стандартизируется продукт, но очевидно, если хоть что-то понимать про систему, что ты не можешь произвести продукт нужного качества на оборудовании абы каком, — его тоже надо сертифицировать. Дальше идут технологические процессы. Потому что в противном случае будет, как сказал один наш клиент, торговец мебелью, в 1998 году. Его спросили: «А ты тоже перейдешь на производство мебели?» — «Ни в коем случае». — «Почему?» — «Да потому что в России делают плохую мебель». — «А кто тебя заставляет делать плохую? Купи хорошее оборудование фирменное…» А он говорит: «Наши люди на хорошем оборудовании смогут делать плохие вещи». И он прав, потому что следующий уровень стандартизации — это сотрудники, в том числе их психология, и если она не соответствует технологическому процессу, они извратят его.
 

Вот йогурты одного из крупнейших наших производителей — ну ладно, у них вечно фольга рвется посередине. Но когда не можешь один от другого в пачке оторвать, и у тебя отрывается вдруг совсем в другом месте и куда-то все течет, ну… На каком они оборудовании это делают? Наверняка на фирменном. Но они могут это так сделать. То есть что думают люди, то и выражается в продукте.

— Что все-таки значит «изучение» языка компании? Что при этом происходит?

— Тут главная, ключевая субстанция — это дистинкция. Она — мостик между реальностью и языком. Если люди живут в языке, то благодаря дистинкциям, какие у них есть, они сохраняют контакт с реальностью. И наоборот, некоторые вещи не переходят в человеческую реальность, в языковую, если не сформированы нужные дистинкции. Почему люди становятся более одинокими под старость? Они уходят дальше в свой язык. В свою разновидность языка. И это отдаляет. Как дерево, каждая веточка, каждый листик — уже другой. Но когда ты все это улавливаешь, ты можешь к стволу вернуться.
 

Когда люди это осваивают, у них возникает инсайт — такой глобальный, принципиальный инсайт, что они переходят на следующий уровень осознания себя, окружающего мира. Свежая информация, которая не обусловлена конкретной, объяснимой причиной. И это сначала обескураживает, люди этого не понимают, но это срабатывает.
 

То есть в идеале у предпринимателя должен быть открытый язык — как открытый код при написании компьютерной программы. Я, к сожалению, не силен в программировании, но идею, мне кажется, я правильно уловил. Потому что вряд ли может быть иначе. Открытый код — когда можно входить и добавлять что-то от себя, в том числе то, что систему развивает.
 

— Любому человеку в компании — можно?

— Да. Этот метод, кстати, ведет к уплощению структуры организации. Потому что открытый код предполагает максимально свободный разговор, без чинов и регалий. Соответственно, увеличивается потенциал системы для поиска имманентно присущих ей выборов — ей, системе, где каждый человек, если он уже там, не пустое место. И тут важно не то, что Иванов, которого никто не знал, сгенерирует идею, а то, что Иванов может каким-нибудь своим междометием или своей позицией, допустим несогласием, инициировать чью-то мысль.
 

И вот здесь уместно вспомнить нелюбимую мной книжку Коллинза — ту, которая нагоняет тоску. Мне кажется, что в ней тот же самый принцип открытого кода проявляется — как «принцип окна и зеркала» для руководителя. Когда удача у компании, руководитель, глядя в свое окно внутри офиса, говорит: это они сделали. А если неудача, то он смотрит в зеркало и говорит: это я что-то не так сделал. Так бывает в великих компаниях.

— То есть Коллинз прав?

— Коллинз прав, но он не понимает механизма, он просто добросовестно зафиксировал тенденцию и нашел рациональное, поведенческое объяснение, которое на самом деле не многое объясняет.

— Какое?

— Такое, что если ты руководитель и хочешь сделать из своей хорошей компании великую компанию, ты должен освоить этот принцип. Вот и все. А наше «вскрытие» дает подсказку, как на самом деле все устроено. Потому что даже если ты, руководитель, придумал какую-то идею, то наверняка были толчки, импульсы, которые исходили от твоих сотрудников. И это совпадает с древними мифами, индийскими и прочими, например про сеть Индры, что весь мир — это сеть зеркальных бусин, и в каждой видно отражение другой. Поскольку видно отражение каждой, то видно и все отражения, которые есть в ней.

— Ну да, это фрактальный принцип, по которому, как пишут, устроена Вселенная и сознание.

— Это метафора мира. Если я про кого-то знаю и что-то думаю, то во мне это отражается, но и он это считывает, и все это отражается во всех остальных. Дальше. Трогая одну из бусин, касаясь ее, всю сеть приводишь в движение. Эта модель — гораздо более жизненная, чем какая-то ученая, американская, условно говоря. Но, к сожалению, это не делает ее более удобной к применению. На уровне принципа, если уловить, она кое-что дает. Появившаяся мысль, сказанное слово уже работает.

Кстати, я заставил Пьецуха, который ничего не читает, прочитать «Шок будущего» и «Третью волну» Тоффлера. Он прочитал и говорит: «Ничего нового». — «Как? Еще где-то читали?» — «Нет». — «А откуда узнали?» — «Головка-то работает». Конечно, если говорить строго, то каких-то фактов, описанных там, он наверняка не знал. Может, и концепцию не знал. Но, с другой стороны, он и не врал. Главные идеи он, скорее всего, чувствует. Как и положено творческому человеку.